Каспий перестал быть «морем мира» — кто виноват и что делать?
7 октября 2015 года над Каспием поднялись огни — с российских кораблей «Дагестан», «Град Свияжск», «Углич» и «Великий Устюг» ушли двадцать шесть крылатых ракет «Калибр-НК».
Они шли низко, почти касаясь воды, пересекли воздушное пространство Ирана и Ирака — маршрут был заранее согласован с Тегераном и Багдадом — и легли на одиннадцать целей в Сирии. Министерство обороны России отчиталось о точности «не более трёх метров».
Видеозаписи тех пусков расходились тогда по социальным сетям как техническая диковина: ракета, идущая над каспийской водой, зрелище редкое. Диковиной это и было. Но именно в ту ночь закрытое море, которое пять прибрежных государств в своих декларациях называют морем мира, впервые превратилось в огневую позицию.
Прошло почти одиннадцать лет. В ночь на 25 июля 2026 года в том же море взорвалось судно, и на нём погиб человек.
Что произошло
Служба безопасности Украины сообщила о поражении дронами целей в акватории Каспия: нефтедобывающей платформы месторождения имени Филановского, грузового судна Port Olya 2, сухогруза Begey и ракетного катера проекта 12418 «Молния». Оба судна, по версии украинского ведомства, находятся под международными санкциями и использовались для перевозки военных грузов между Ираном и Россией. Владимир Зеленский в тот же день сообщил об «очень хороших результатах» дальнобойных ударов в Каспийском море.
МИД Ирана заявил, что удар пришёлся по иранскому торговому судну: на борту произошёл взрыв, один моряк погиб, ещё один был ранен. Тегеран назвал случившееся актом агрессии и нарушением статьи 2(4) Устава ООН, вызвал временного поверенного в делах Украины и заявил, что произошедшее создаёт угрозу безопасности всех прикаспийских государств. Аббас Аракчи в разговоре с главой европейской дипломатии Каей Каллас потребовал жёсткой реакции Совета Безопасности ООН.
Последняя формулировка адресована в том числе и соседям по Каспию — и она действительно заслуживает ответа. Только ответ этот шире, чем хотелось бы Тегерану.
Две версии и одно неназванное судно
Версии сторон не сходятся ни в одной точке. Киев назвал два судна, оба российской принадлежности или под российским флагом (хотя позже отредактировал публикацию). Тегеран говорит об иранском торговом судне, но не сообщил ни имени, ни флага, ни номера ИМО. Наиболее конкретное утверждение о грузе прозвучало вообще не от ведомства, проводившего операцию: посол Украины в Израиле Евгений Корнийчук сказал израильскому телеканалу N12, что судно везло компоненты для беспилотников и ракет.
Разделим установленное и неустановленное. Маршрут задокументирован независимо от Киева: Port Olya 2 внесено в санкционный список Министерства финансов США, в отношении Begey санкции ввели Великобритания и Канада, а американское казначейство прежде указывало, что каспийский коридор используется для перевозок между Ираном и Россией. По данным же источника Sky News, еще в январе 2023 года из иранского порта Амирабад выходили два судна под российским флагом, Musa Jalil и Begey, примерно с двумястами контейнерами, в которых было около ста миллионов патронов и трёхсот тысяч снарядов. Оговорка обязательна: санкционное включение — административное решение, а не судебное установление факта.
Однако о грузе, находившемся на борту в ночь на 25 июля, не сообщила ни одна из сторон. Иран отрицает вовлечённость в российско-украинскую войну, но не называет судно, которое позволило бы это отрицание проверить. Украина называет суда, но не предъявляет груз.
Это не журналистская неудача, это диагноз — пять государств тридцать лет договаривались о статусе моря и так и не создали ни одного инструмента, позволяющего независимо и объективно установить, что в этом море происходит. В Каспии нет ни международного мониторинга, ни процедуры досмотра, ни арбитра. Поэтому любой инцидент здесь мгновенно превращается в столкновение непроверяемых заявлений — и каждая сторона получает возможность говорить что угодно.
Кто внёс войну в это море?
Апелляция Тегерана к безопасности прикаспийских государств прозвучала бы весомее, если бы прозвучала раньше — за несколько лет до удара по собственному судну.
Каспий перестал быть невоенным пространством не 25 июля 2026 года, а в ту самую октябрьскую ночь 2015-го. С тех пор пуски из каспийской акватории повторялись: сначала по Сирии, затем по территории Украины. В перечне целей нынешнего удара — ракетный катер проекта «Молния»; в мае в Каспийском море был поражён малый ракетный корабль проекта 22800 «Каракурт», носитель тех же «Калибров». Параллельно, по оценкам санкционных ведомств США, Великобритании и Канады, через Каспий выстроен логистический коридор, работающий в обход контроля.
Здесь необходима точность в квалификации. Россия и Иран — подписанты Конвенции о правовом статусе Каспийского моря 2018 года и участники режима, на который сами ссылаются, когда им это выгодно. Превращение акватории в стартовую площадку для крылатых ракет и в военно-транспортный коридор — это разрушение режима изнутри, теми, кто его создавал. Государство, использующее общее море как тыл своей войны, теряет право говорить о безопасности этого моря.
Требование к ним поэтому предельно конкретно: не должно быть ни пусков ракет из Каспия, ни военных перевозок. Пока это не выполнено, море рискует действительно утратить свой статус безопасного пространства.
Дает ли сложившаяся ситуация Киеву право на удар?
Позиция Киева имеет внутреннюю логику, и делать вид, что её нет, бессмысленно. Над украинскими городами, по данным Киева, сбито более сорока четырёх тысяч беспилотников иранской конструкции. Поражение военной логистики противника — задача воюющей армии, а суда, попавшие в санкционные списки именно за перевозку оружия, с точки зрения Киева законная цель.
И всё же это рассуждение не доводится до вывода, который из него делают.
Каспий — не открытое море и не театр военных действий. Это замкнутый бассейн со специальным правовым режимом, созданным пятью государствами, в котором зафиксировано, что вопросы решаются прикаспийскими странами мирными средствами. Никакого механизма, дающего внешней стороне право на силовое правоприменение в этих водах, не существует — ни для Украины, ни для кого бы то ни было ещё.
Характер груза — ровно тот вопрос, который в любом морском пространстве устанавливается процедурой: досмотром, задержанием, портовым контролем, санкционным правоприменением. Удар беспилотником ничего не устанавливает. Он заменяет установление факта силой и делает проверку невозможной навсегда: судно, лежащее на дне, не предъявит ни манифеста, ни трюма. Если санкционный режим не работал годами — а он, судя по всему, не работал, — то это провал правоприменения, и лечиться он должен восстановлением контроля, а не дронами. Незаконный груз должен пресекаться законными средствами; и то, и другое здесь одинаково важно.
Море без выхода и потенциальная экологическая катастрофа
Есть и вторая сторона. Украина не является участником ни Конвенции 2018 года, ни Рамочной конвенции по защите морской среды Каспийского моря, ни Актауского протокола. У неё нет обязательств по ликвидации разлива нефти, нет доли в компенсационных механизмах и нет места за столом, за которым придётся разбирать последствия. Внешняя сторона внесла боевые действия в замкнутый водоём, за экологические последствия которых она не отвечает. Счёт предъявят тем, кто в этой войне не участвует.
Тут начинается ровно та часть, которую в политических комментариях обычно опускают, — физика.
Каспий — крупнейший на планете замкнутый водоём, бессточное озеро, не имеющее обмена с Мировым океаном. Здесь нет ни пролива, ни течений, способных вынести загрязнение за пределы бассейна. Нефть, попавшая в Каспий, из него не уходит. Она остаётся, оседает на дно и накапливается. Сравнение с Чёрным морем, где Украина действовала до сих пор, физически некорректно: у Чёрного моря есть Босфор, у Каспия нет ничего.
И вот тут уместно вспомнить, чем оборачивается разлив даже там, где выход, казалось бы, есть.
15 декабря 2024 года в семибалльный шторм у Керченского пролива потерпели крушение два танкера — «Волгонефть-212» и «Волгонефть-239», суда, выработавшие свой срок: первый переломился надвое и затонул, второй потерял ход и сел на мель. На борту находилось более восьми с половиной тысяч тонн мазута, часть груза ушла в воду. Погиб моряк. Дальше было то, что запомнилось всем: чёрная кромка прибоя, птицы, которых волонтёры отмывали вручную, мёртвые дельфины на анапском берегу. Росприроднадзор предъявил владельцу и фрахтователю «Волгонефти-212» иск на 49,5 миллиарда рублей, собственнику «Волгонефти-239» — более 35 миллиардов; суд эти требования удовлетворил.
Полтора года спустя история всё ещё не закрыта. Весной 2026 года часть галечных пляжей Анапы признали очищенными, вице-премьер Виталий Савельев сообщил, что убрано более девяноста процентов мазута и вода соответствует санитарным требованиям. Учёные при этом говорят осторожнее: концентрации в грунте и придонной воде снизились, но тяжёлые фракции разлагаются медленно, их остатки по-прежнему встречаются на дне, и на сапогах после прогулки по берегу остаются бурые пятна.
Напомним, что это была авария, а не удар. Дело было в открытом море с проливом, а у катастрофы нашлись установленный виновник, суд и плательщик. И всё равно потребовалось полтора года, миллиарды и тысячи добровольцев — а точку в этой истории до сих пор поставить не удается.
Теперь перенесем ту же аварию в Каспий, где нет проливов или течений. Где, в случае ведения боевых действий, не будет и четко установленного виновника, который отвечал бы по той же Тегеранской конвенции, потому что попросту её не подписывал. Не будет и суда, потому что подсудность отсутствует. Останутся лишь мазут и замкнутая вода, в которой живут осетровые, каспийский тюлень и рыболовство пяти стран.
Черта, за которую заходить нельзя
Отсюда следует вывод, который стоит произнести без дипломатических смягчений.
Удар по нефтегазовой инфраструктуре в бессточном водоёме недопустим. Не «нежелателен», не «чреват осложнениями» — а именно недопустим, и никакие соображения военной необходимости его не оправдывают. Транспортное судно можно потопить, и последствия, при всей их тяжести, останутся конечными.
Стационарная же платформа — это гарантированный разлив, который в Каспии никто не в состоянии ни вынести за пределы бассейна, ни оперативно локализовать, ни, в отсутствие подсудности, кому-либо предъявить. Ущерб здесь необратим и адресован не участнику конфликта, а прибрежным народам, которые этим морем живут.
Платформа месторождения имени Филановского, крупнейшего актива ЛУКОЙЛа в российском секторе Каспия, уже поражена. Масштаб последствий публично не определён — и само это молчание тревожно.
То же требование, тем же тоном, должно быть обращено и в другую сторону: размещение военных объектов и военной логистики рядом с добычной инфраструктурой недопустимо, поскольку создаёт формальный повод для удара по ней. Тот, кто прячет войну за нефтяной платформой, отвечает за разлив наравне с тем, кто по ней стреляет.
Для Азербайджана всё это вопросы первоочередной важности.
Не так давно, выступая на 80-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН, Президент Ильхам Алиев назвал происходящее с Каспием экологической катастрофой с непредсказуемыми последствиями и подчеркнул, что одна из главных причин стремительного обмеления моря — не изменение климата.
17 июля в Москве министр иностранных дел Джейхун Байрамов и глава МИД России Сергей Лавров констатировали, что решение проблемы обмеления требует объединения усилий всех прикаспийских государств. То есть каспийская повестка находится в активной фазе буквально последние недели. И в неё, как гвоздь, входит удар по платформе.
Море, которое мелеет, одновременно становится пространством боевых действий. Совмещение этих двух процессов и есть суть проблемы для прибрежных стран — всё остальное производно.
Есть и вполне земной счёт. Военный риск в акватории поднимает страховые премии для всего судоходства, а не только для судов, ставших целью. Через Каспий проходит Средний коридор, связывающий Европу с Центральной Азией; каспийской инфраструктурой для экспорта углеводородов пользуются Казахстан, Туркменистан и Азербайджан. Рост стоимости фрахта и страхования — это механизм, посредством которого войну первыми оплачивают те, кто в ней не участвует.
И есть риск прямой. Прецедент, созданный в одном секторе моря, действует во всём море. Нефтяные месторождения других прикаспийских стран, обеспечивающие поставки энергоресурсов в Европу — находятся в той же воде и в той же зоне досягаемости, что и поражённая платформа. Порог, снятый однажды, не остаётся за тем, кто его снял.
Что должно быть сказано
Призыв ко всем сторонам проявить сдержанность останется декорацией, если не перевести его в требования, которые можно предъявить поимённо.
Первое. Каспий должен быть выведен из театра боевых действий полностью и в обе стороны: никаких пусков и никакой военной логистики изнутри, никаких ударов извне. Это один принцип, а не два разных, и применяться он должен ко всем без изъятия — при том, что ответственность подписантов Конвенции, разрушающих собственный режим, тяжелее ответственности внешней стороны, которая его не подписывала.
Второе. Гражданское судоходство и энергетическая инфраструктура Каспия объявляются неприкосновенными безусловно. Подозрение в характере груза проверяется процедурой, а не боеприпасом.
Третье. Актауский протокол, принятый 12 августа 2011 года и рассчитанный на аварии, должен быть достроен нормой о загрязнении, вызванном военными действиями: порядок доступа, финансирование ликвидации, распределение ответственности, включая случай, когда причинитель вреда не является участником Конвенции. Это работа внутри действующего договора, не требующая нового переговорного цикла, — и её отсутствие есть та самая дыра, через которую в море пришла война.
И пока эти вопросы не найдут своего решения, придется с сожалением констатировать, что Каспий перестал быть морем мира.
Просто до 25 июля этого года за это никто не платил.
Аналитический отдел First News Media
Читайте на других языках:
The Caspian has ceased to be a 'sea of peace' - who is to blame and what to do?
