Чужая светскость покоя не дает: как религию превращают в инструмент политического давления на Азербайджан
Кто бы мог подумать, что тема внедрения в независимом суверенном государстве единой школьной формы может вызвать такой резонанс и бурю негодования за его пределами.
Поток критики и откровенной грязи, льющейся в связи с этим из некоторых стран в силу их недружественности еще можно как-то понять и объяснить. Но как понять такой удар со стороны отдельных групп в братской Турции?! Турции, чьи медиаплощадки поспешили вынести Баку идеологический приговор, превратив школьные правила в спор о религии, а религиозный спор - в обвинение против государства, попутно раскритиковав и внешнюю политику Азербайджана. Поднято слишком много разных тем для одной лишь заботы о праве девочек носить головной платок. Складывается впечатление, что хиджаб здесь нужен не столько как предмет дискуссии, сколько как удобный таран против азербайджанской модели светского государства.
Хиджаб как знамя чужой политической игры
История с унификацией школьной формы в Азербайджане показала, насколько легко конкретный административный вопрос можно выдернуть из контекста и превратить в идеологическую кампанию. В публикациях ряда турецких медиа обсуждение этой темы быстро перешло к обвинениям в адрес светской модели Азербайджана. Отдельные авторы связали так называемый «спор о хиджабе» с отношениями Баку и Израиля.
Любопытная логика: если азербайджанская школа устанавливает единые требования к одежде учеников, значит, непременно ущемляются религиозные чувства; если Баку проводит самостоятельную внешнюю политику, значит, его решения тоже можно судить по чужим религиозным меркам. Обычный школьный регламент превращается в повод для разговора о том, насколько правильно Азербайджан устроил собственное государство. А некоторые медиаперсоны словно назначают себя надзирателями за чужой конституцией.
При этом речь идет о правилах государственной школы. Единая форма предполагает общие требования к ученикам независимо от их семейных убеждений. Можно спорить о конкретных положениях, обсуждать права детей и родителей, предлагать изменения. Но когда предметом атаки становится сама светская модель государства, дискуссия перестает быть разговором о школьной одежде. Она превращается в попытку навязать Азербайджану идеологическую рамку, которую он не выбирал.
Особенно показательно, как из этой истории пытаются сделать мерило внешней политики. Почему отношения Баку с Израилем должны автоматически становиться аргументом в споре о школьной форме? Какое отношение дипломатические решения суверенного государства имеют к одежде школьников? Связать эти темы можно лишь при одном условии - если задача заключается не в разборе конкретной проблемы, а в создании максимально эмоционального обвинения.
Азербайджан оказывает гуманитарную поддержку палестинцам, выступает за создание независимого Палестинского государства и одновременно выстраивает отношения с различными странами исходя из собственных интересов. Но для идеологических ревизоров этого, видимо, недостаточно, они предпочли бы сами определять, с кем Баку вправе сотрудничать и какие решения должен принимать. Получается своеобразная лицензия на суверенитет, которую соседям предлагают выдавать лишь после проверки на соответствие чужим представлениям о религиозной правильности.
Кто уполномочил их распоряжаться азербайджанской светскостью?
За подобной риторикой стоит более широкая проблема - стремление некоторых религиозно-консервативных кругов превратить собственное понимание веры в универсальный политический стандарт. Для них светское государство подозрительно уже потому, что не передает религиозным авторитетам право определять правила общественной жизни. А если такое государство еще и отказывается подстраивать внешнюю политику под идеологические ожидания этих кругов, раздражение становится особенно заметным.
Здесь возникает принципиальный вопрос. Почему отдельные турецкие комментаторы считают себя вправе объяснять Азербайджану, как должны работать его школы, где проходят границы государственной политики и каким принципам обязана следовать страна? Общая история, язык и культурная близость не превращают Азербайджан в территорию, на которой можно беспрепятственно распространять чужие политические установки. Братство предполагает уважение, а не право одного брата по собственному усмотрению исправлять другого.
Нельзя не заметить и избирательность подобного возмущения. Когда речь идет о чужой стране, некоторые проповедники морали мгновенно обретают безапелляционность. Они готовы рассуждать о религиозных правах, нравственности и обязанностях государства, не утруждая себя подробным разбором местных законов и обстоятельств. Зато собственные противоречия куда реже становятся предметом столь же страстных публикаций. Внешняя критика в таком случае служит удобным способом продемонстрировать принципиальность, не разбираясь с неудобными вопросами у себя дома.
Именно поэтому спор вокруг единой школьной формы нельзя рассматривать исключительно как дискуссию об одежде. Он стал тестом на уважение к чужому государственному устройству. Азербайджан не обязан доказывать свою приверженность религиозным ценностям тем, кто измеряет ее количеством уступок религиозным требованиям. И тем более он не должен оправдывать каждое суверенное решение перед чужими медиаплощадками, так и норовящими на пустом месте навешивать ярлыки.
Религиозные сети и политическая выгода
Еще один пласт этой истории связан с деятельностью религиозных объединений и сетей, в том числе нурсистского направления, а также с попытками отдельных идеологических групп влиять на общественную жизнь через образование, благотворительность и распространение религиозных взглядов. Само по себе религиозное убеждение не является угрозой, а верующие не должны становиться объектом подозрений лишь из-за своих взглядов. Проблема возникает там, где религиозная инфраструктура начинает работать как канал политического влияния, а общественные связи используются для продвижения повестки, не имеющей отношения к духовной жизни.
Особенно чувствительна эта тема в сфере образования. Школа должна давать ребенку знания, учить самостоятельно мыслить и готовить его к жизни в обществе, где существуют разные взгляды. Если же образовательная среда превращается в инструмент закрытого идеологического воспитания, возникает риск подмены образования подчинением определенной доктрине. Вопрос заключается не в том, верит ли человек, а в том, получает ли он возможность свободно развиваться за пределами единственной навязываемой картины мира.
Публикации о религиозных общежитиях и фондах в Турции поднимают болезненные вопросы защиты детей, контроля за учреждениями и ответственности тех, кто прикрывается моральными лозунгами. Истории о насилии в отдельных религиозных учреждениях, ранних браках и попытках замять скандалы особенно резко контрастируют с претензиями некоторых идеологов на роль наставников для соседних обществ. Тот, кто требует от других безусловного следования своим представлениям о нравственности, должен быть готов к столь же строгим вопросам о том, как эти принципы соблюдаются на практике.
Для Азербайджана здесь есть собственный вывод. Религиозная деятельность не должна становиться прикрытием для формирования параллельных центров общественного влияния, которые стремятся подменять общегосударственные нормы внутренними правилами закрытых сообществ. Светскость не отнимает у человека веру, она не позволяет одной группе присвоить право говорить от имени всех остальных. Это особенно важно там, где религиозный фактор начинает использоваться для давления на государственную политику.
Братство не означает идеологического подчинения
Азербайджано-турецкие отношения слишком значимы, чтобы отдавать их на откуп шумным комментаторам, религиозным радикалам и политическим активистам, для которых любой спор становится удобным поводом для самопиара. Сотрудничество двух стран опирается на общие интересы, взаимную поддержку и глубокие человеческие связи. Но именно поэтому попытки использовать религию для разжигания взаимного недоверия заслуживают жесткого отпора.
Нельзя позволять отдельным медийным кругам присваивать себе право определять, кто является настоящим другом Азербайджана, насколько правильно он распоряжается собственными делами и каким внешнеполитическим решениям должен отдавать предпочтение. Сегодня поводом становится хиджаб, завтра - отношения с Израилем, послезавтра - очередной вопрос, который можно представить как отступление от принципов религиозной солидарности. Механизм универсален: сначала создается эмоционально заряженное обвинение, затем оно превращается в политическое требование, а несогласие объявляется доказательством нравственной несостоятельности.
Азербайджан не нуждается в подобных экзаменаторах. Его государственная модель, внутренняя и внешняя политика определяются собственными законами и национальными интересами. Это не направлено против турецкого народа, не ставит под сомнение близость двух стран и не требует от кого-либо отказываться от веры. Это означает лишь то, что ни религиозные проповедники, ни нурсистские сети, ни партийные идеологи, ни авторы громких публикаций не получают права распоряжаться чужим суверенитетом.
В конечном счете вся эта история говорит не столько о хиджабе, сколько об аппетитах тех, кто пытается превратить религию из личного убеждения в инструмент политического давления. Им мешает не отсутствие религиозности в Азербайджане, а то, что страна сама определяет границы между верой, государством и общественной жизнью. И если кому-то чужая светскость не дает покоя, это еще не повод требовать, чтобы соседнее государство изменило себя ради его идеологических амбиций.
Фархад Гусейн
